Я-то знаю, что такое счастье…

17.04.2018

Фото: 
Маргарита Миронова

Спектакль Андрея Горбатого по пьесе Александра Червинского «Счастье мое» рассказывает о начале послевоенного времени. Новая жизнь наскоро выстраивается узким мостом над пропастью. Идти по нему – уже сейчас, и лучше не смотреть вниз. Неизвестно, стоит ли счастье того, чтобы умереть.

Первый спектакль, в котором Андрей Горбатый выступил в качестве режиссера, – «Иван и Черт» по фрагменту романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». Ему удалось привнести иронию без потери трагизма в котел свойственного персонажам этого писателя самоуничижения. На спектакли по Достоевскому идешь с готовностью размешивать в себе отчаяние до полного растворения, но в данном случае смелая подача сглаживала восприятие, помогая справиться с калечащей правдой. Исключительный дебют: бросаешь трость, снимаешь канотье и произносишь «се шарман» исключительно с французским прононсом. Сейчас Андрей перенаправил трансляцию внутренней войны к внешней – миновавшей. Главная героиня – Виктория, старшая пионервожатая, мечтающая о ребенке, продолжении жизни. Для нее это попытка вернуть все так, как было. Способ обрести счастье.

Фото: Маргарита Миронова

Сцена «Мастерской» поделена на два схематично выстроенных этажа. Сверху по центру установлена оконная рама. Слева – письменный стол, за которым сидит директор школы Лидия Ивановна. Символ системы тотального контроля с ремарочной функцией бьющего указкой по рукам. Такой закостенелый консерватизм трудно индивидуализировать, расширив рамки портрета на тумбочке, но Вера Латышева блестяще справляется со всеми сковывающими факторами. Это больше не безликий строгий голос собирательного образа, ее Лидия Ивановна аристократична, похожа на музу великого писателя. Она устало курит, сознательно находясь в стороне от жизни. Ее будто останавливает понимание того, на что придется идти. Она невесело усмехается и с долей брезгливости реагирует почти на каждую фразу Виктории, скептически фыркает на Сенечку: «Мужчины отвратительны. Выгони его». Для них она составила лаконичный девиз почти как Иэн Дьюри для рок-н-ролла: жалуются, храпят, исчезают.

Наверху заканчивается территория безупречности и начинается жизненное, ошибочное, порывистое, хрупкое. Старшая пионервожатая Виктория (Арина Лыкова) рано научилась защищаться, и, как любая девочка из детдома, мечтает о своей семье. Мечтает особо. Для нее это уже очень давно несуществующая категория, а потому абсолютная. Идеализированная на грани панацеи. Она хранит память, по крупицам собранную из того, теперь несуществующего мира. Моет полы в условно пионерской форме, ведет глухие диалоги с Лидией Ивановной. (– Ты понимаешь, что ты больна? – А кому от этого плохо?) Сенечка (Гавриил Федотов), наоборот, не хочет помнить, потому что память – это груз, за который стыдно, страшно, который ограничивает, давит и решает за него. Он по умолчанию насторожен, вечно ждет подвоха: бросит ли Виктория в него анатомический глаз, даст ли выпить кипяток, заставит ли гладить платье. При этом каждый раз удивляясь как в первый раз. Она – угроза его счастью. В ней сосредоточен лихорадочный заряд отчаянной легкости, ее непредсказуемость отражена даже в декорациях. Оконная рама становится кроватью, скелет служит вешалкой. Ботанический класс показан театром теней, родители Виктории (Игорь Клычков и Мария Срогович) – фантомами. Счастьем, которое было и возможно снова. Они материальны и кажется, это попытка показать, что прошлое никогда не уходит полностью, его нельзя отринуть, потому что это та нерушимая связь, благодаря которой строится все, что есть и что будет. Ведь ей всегда везет, у ее внутренней хаотичности есть два цензора: внутренний в лице Лидии Ивановны и внешний – Оскар Борисович (Георгий Воронин). Он проявляет себя в исправлении всех ошибок Виктории. За весь спектакль не произнеся ни слова, он нашел лазейку в действии, в мимике. Выливает молоко, уничтожает улики. Вариативность его молчания  поразительна. Он не дал прямого ответа ни на одну адресованную ему реплику и, тем не менее, каждый услышал то, что хотел.

Писать о счастье невыносимо. Играть – тем более. Во всяком случае, сложнее, чем передать страдание. Можно безошибочно найти в себе уязвимые места, на которые можно надавить, потому что боль ни с чем не спутаешь, а счастье ускользает, на нем трудно сконцентрироваться. Сложно быть честным, ведь никто на самом деле не знает, что это. В спектакле показаны представления о счастье, стремление к нему, но до конечной остановки еще слишком рано. Война закончилась два года назад, но память о смерти утвердилась злобным идолом, который монотонно твердит – другого времени нет. Внутренний будильник не сработает, не будет улыбки Мона Лизы, танцев с английской королевой, уплывающей музыки бумажного патефона. А счастье – это бабочка, которая летит в зрительный зал полумистическим, почти неосязаемым символом, осознание которого приходит постфактум с кислым привкусом сожаления, потому что счастье ошибочно доверяют ожиданию, не понимая, что оно всегда рядом.

Катерина Воскресенская