Просто умные разговоры

28 мая 2017 в 09:22

«Страх и отчаяние…» и «Разговоры беженцев» – типичные пьесы Брехта. Лев Додин решает поставить эти пьесы по-станиславски.

Фашизм – самый серьезный и опасный вызов человечеству за всю историю человеческого рода. Военная победа над нацистской Германией в 1945 году фашизм не уничтожила. Брехт, написавший в 1946 году: «Еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада», был прав. Поэтому мы (современники друг другу) с таким вздрагиванием от узнавания читаем старые антифашистские тексты, смотрим старые антифашистские пьесы, например, «Страх и отчаяние в Третьей империи» вкупе с «Разговорами беженцев» Брехта, поставленными Львом Додиным в Малом драматическом театре.

В 1934 году эмигрант и антифашист Бертольт Брехт начал писать серию скетчей «Страх и отчаяние в Третьей империи». Издевательские эстрадные номера. Нечто вроде того, что делали Хью Лори и Стивен Фрай в своем «Шоу Фрая и Лори». Ксенофобия, оголтелый национализм, начальстволюбие, вера в вождя, всеобщее доносительство, всеобщее недоверие, жестокая расправа с любым проявлением недовольства или мысли, «телефонное право», попросту полное отсутствие права при издевательски точном, буквалистском (впрочем, избирательном) следовании нелепому закону – над всем этим Брехт не скорбел (ах, что случилось с моей прекрасной родиной!), но безжалостно глумился. Вот так вам и надо, мои дорогие немцы, раз уж вы поверили вашему фюреру.

Свои скетчи Брехт писал до 1938 года. До плебисцита, после проведения которого в нарушение всех международных договоров Австрия была присоединена к нацистской Германии. После этого стало не до смеха даже такому остряку, как Брехт. Огромная, до зубов вооруженная страна нарушает уже не конституционные права и свободы у себя (в конце концов, это ее и ее населения проблемы), она нагло попирает международное право.

В 1941 году Брехт написал пьесу «Разговоры беженцев». Философскую, ироничную (как и все у Брехта). Немецкие эмигранты разговаривают о покинутой ими стране. Не просто разговаривают, но размышляют о вывернутом мире, в котором порядок – прикрытие хаоса; война – единственное средство поддержать экономику; культура – прикрытие нелепых идеологических догм; вера в Бога – вера в силу и власть (какими неправедными они ни были).

«Страх и отчаяние в Третьей империи» ставились много, правда, не целиком. 24 скетча, даже коротких, много будет даже для ревю, даже с песнями. «Разговоры беженцев» – очень мало. В Советском Союзе и в России эта пьеса вообще не ставилась. Вполне понятна причина. Вообще-то это пьеса для чтения. На сцене сидят люди и… разговаривают. И все. Никакой фабулы, ни- какой интриги. Просто умные разговоры. Не всякий выдержит умные разговоры в течение двух часов.

Петербургский режиссер Лев Додин поставил эксперимент. Ему не впервой, чего стоит его восьмичасовой (с перерывом на обед) спектакль по роману Достоевского «Бесы». Он смонтировал несколько скетчей из «Страха и отчаяния в Третьей империи» («Правосудие», «Шпион», «Меловой крест» и «Жена еврейка») с «Разговорами беженцев». Назвал свой монтаж «Страх Любовь Отчаяние». Скетчи и разговоры не просто смонтированы, они перемонтированы, один скетч прерывается, чтобы начались разговоры эмигрантов, а следом за ними – следующий скетч, который тоже прерывается, чтобы… и т.д.

Настоящий монтажный принцип: только что беседовали судья (Игорь Иванов) и следователь (Владимир Селезнев), их сменили эмигранты Циффель (Татьяна Шестакова) и Калле (Сергей Курышев). Такими толчками движется весь спектакль. Персонажи сидят на сцене на стульях за столиками, впритык к зрительному залу: за их спинами огромная стена с черной деревянной колонной, с гигантскими, давно не мытыми квадратами стекол, одно из которых расшиблено, что-то вокзальное, неухоженное, что-то такое беженское, сидим на чемоданах и ждем… (Великолепная сценография Александра Боровского.) Время от времени за стеклами вспыхивает свет, а там… кабаре. Там лабают джаз, там красивая девчонка (Дарья Ленда) поет залихватские песни и весьма откровенно танцует. Там жизнь. Яркая, веселая, не серая.

Брехту, великому театральному революционеру, такое обращение со своими пьесами понравилось бы. Интересно, как он отнесся бы к другому эксперименту Льва Додина. Не столь очевидному, но принципиальному. Дело в том, что Лев Додин – верный адепт системы Станиславского. Сопереживание, вживание в предложенные обстоятельства, «если играешь злого, ищи, где он хороший», зал должен быть захвачен происходящим, зрители должны в какой-то момент забыть, что это театр. Это – кусок жизни.

Брехт был принципиальным и яростным противником системы Станиславского. Никаких переживаний и сопереживаний. Думание, если на сцене умные, как в «Разговорах беженцев», или смех, если на сцене идиоты, как в «Страхе и отчаянии…». Никакого забвения того, что ты в театре.

Конечно, любой создатель гениальной системы – гений, и потому всегда больше созданной им системы. Лучшие пьесы Брехта выламываются из его теоретических построений. Додин решает поставить пьесы Брехта по-станиславски. С психологией. С вживанием в обстоятельства героев. Он отказывается от брехтовских баллад. Вместо них – джаз. Он вставляет в название брехтовской пьесы очень важное слово: «Любовь». Вот уж чего не сыщешь в этих пьесах Брехта – так это любви. У Брехта вообще с любовью дела обстояли неблестяще. Он был слишком умный, чтобы любить.

Для Додина любовь («что движет солнца и светила») – важнейшая составляющая человеческого мира. Поэтому он делает удивительную вещь. Центром сценического действия он делает скетч «Жена еврейка». Даже пространственным: красивая Юдифь (Ирина Тычинина) расположена ровно по центру сцены. И она, красивая, несчастная еврейка, почти весь спектакль стоит. То есть она – центр, вокруг нее все вертится. Вокруг ее беззаветной любви, ради которой она с мужем расстается; ради которой названивает своим прежним знакомым, своей золовке, мол, да, я уезжаю, Фриц совсем один, вы уж заходите, не забывайте, да, меня уже не будет.

Бертольт Брехт «Страх Любовь Отчаяние». Сценическая композиция и постановка Льва Додина. Художник Александр Боровский. Художник по свету Дамир Исмагилов. МДТ-Театр Европы.

Никита Елисеев